Продолжительность. В советское время охоту на китов вели китобойные флотилии, на долю СССР приходилось Анадырь с высоты — самый восточный город России.
Местная женщина-чукчанка рассказывала — весной, когда охотники добывают первого кита и в поселке появляется первое свежее мясо — на берег выходит огромное количество людей, и все сражаются за кусок мяса кита или кожи с ножами в руках. Иногда доходит до серьезных порезов и травм. Но и осенью у каждого добытого кита на берегу скапливается едва ли не сотня жителей.
Места всем даже с двух сторон кита, конечно, не хватает, и одни терпеливо ждут в стороне, пока первые сделают свой запас. Я приезжаю на Чукотку в третью свою экспедицию, кочую из одного национального поселения в другое.
Быт, традиции и морской промысел — всё это связывает меня с северными людьми. Охотник в Уэлене рассказывал: однажды они пошли в море на кита и по ошибке загарпунили горбача. После одного из бросков конец веревки, который был приклеен к гарпуну и вонзился в тело кита, безнадежно зацепился за лодку.
Вырвать гарпун из тела кита практически невозможно — его вырезают вместе с куском шкуры на берегу, и только тогда достают наконечник. Лодку с охотниками кит потащил за собой. И люди скрылись под водой. В какой-то момент не выдержала лодочная конструкция, за которую зацепилась веревка, обломилась, и охотникам удалось спастись — на поверхности их успели подобрать товарищи.
Прибрежный накат в Уэлене размером с двухэтажные дома, и бесчисленное количество птиц над морем. Приезжие снимали историю об охоте на кита. Животных оказалось двое. Один кит всё время кружил вокруг другого. Так продолжалось до тех пор, пока охотники не стали стрелять в загарпуненное животное: кит никак не хотел оставлять второго кита.
Но двух китов для одной охоты было слишком много, и второго кита выстрелами люди старались просто отпугнуть. История жизни и смерти, которых на Чукотке очень много. Один охотник рассказал историю, как дважды во время охоты, сразу после броска веревки, к которой был прикреплен гарпун, обматывалась вокруг винта.
Один раз такая история случилась с его лодкой — охотники загарпунили кита, тот пытался уйти и обмотал веревкой винт на охотничьей лодке. Нож охотника находился на носу лодки, и дотянуться до него он не мог. Второй охотник растерялся и забыл, что его нож находился прямо перед ним в кармане рюкзака.
Лодка накренилась и стала набирать воду… Веревки удалось перерезать, и в этот раз лодка не успела уйти под воду вместе с охотниками. Здесь не говорят — идем охотиться. Говорят — «идем нападать». Снова напали. Выходим в море в половине шестого утра. Охотники говорят, что погода портится — темная полоса воды на горизонте, что движется в направлении берега, говорит как раз об этом.
Без лишних слов и движений — выталкивают лодки по песку в направлении воды. Выходит сначала одна бригада, затем вторая и третья. Накат у берега — метровые волны — тормозит движение, но охотники выводят сначала одну лодку, которая помогает выбраться и всем остальным.
Три лодки — не так уж много. Наша лодка с Алексеем Оттоем уходит влево, с берега наши движения и перемещение китов поначалу пытается контролировать чукча по имени Колбас — в бинокль с самой высокой точки видно как минимум на два десятка километров.
Но спустя полчаса бросаем и убегающих китов, и Колбаса, и уходим в направлении двух других бригад морских охотников. Обратная дорога — три-четыре часа монотонного движения на большой волне. Спрашиваю позже у охотников — попадали ли в условия хуже, чем в этот день. Ответили — попадали. Но сегодня добычу с нетерпением ждали на берегу: слишком давно не было добычи, и местные жители нуждаются в китовом мясе и коже.
Плату за мясо кита в Лорино и на Чукотке в целом не берут, каждый может подойти и отрезать мяса или сала — сколько угодно. Это общие международные правила, в соответствии с которыми и живут современные лоринские охотники. Его отец работал на этом пароходе старшим мотористом. Потом «Звездного» не стало, и наступило на какое-то время затишье.
Никто из местных жителей не знал, как добывать китов без корабля. В селе жил один старик, который самостоятельно стал готовить снаряжение для охоты. И в первый выход в море сопровождал охотников на вельботе. Китов в то время было так много, что лодке с охотниками всё время приходилось лавировать между ними до тех пор, пока старик не указал на кита, которого они в тот день и добыли.
С тех пор они стали выходить в море, как и прежде, полагаясь только на свои силы и на личную удачу. Охотник ответил — «Не жалко. Это наш образ жизни». На Аляске, рассказал охотник, эскимосы выходят на охоту только на огромных гренландских китов — в конце весны.
Серых небольших по размерам китов местные охотники не трогают. Он говорит, что для этой цели у них предназначены байдары, охотники не используют моторы, а ставят на лодки паруса, бесшумно подходят к киту, бросают шар с датенганом подобие гранатомета , который через семь секунд взрывается в этом ките.
Если первая попытка оказывается неудачной — в кита бросают второй шар. Добытый кит считается собственностью того охотника, датенган которого разорвался в туше кита. Но добычей, как и на Чукотке, аляскинские эскимосы делятся со всеми. Восемь лодок здесь на побережье в Аккани.
Днем охотники перевязали одну, стоявшую у берега — лодку могло сорвать с якоря и унести в море. С западной стороны — относительное затишье, восточный ветер гонит волну в направлении берега. Охотники говорят, что после такого шторма море всегда что-то выбрасывает на берег.
Завтра, если стихнет непогода, можно собирать морскую капусту ее варят — на несколько секунд опускают листья в кипящую воду , иногда попадается выброшенная на берег рыба и огромные крабы, которые, по всей видимости, проходят где-то в стороне. И они очень вкусные.
Но их можно найти только после шторма. С завтрашнего дня погоды в районе Лорино — Аккани не будет ровно четыре дня. Соответственно не будет и охоты, не будет китов, и моржей тоже не будет. В поселок мы возвращаемся в сумерках в плотном густом тумане. Небольшое в принципе расстояние — двадцать-двадцать пять минут — в этой серой пелене показались бесконечными.
Мужчину звали Петром. У каждого чукчи есть два имени. У Петра имен было три: русское — Пётр, чукотское — «идущий пешком» и еще одно, которое Пётр обозначил коротким движением своей ладони ниже живота. Третье имя, пояснил Пётр, дал ему дед. Это ласковое слово, перевод на русский которому так сходу не нашелся.
Еще молодым человеком он взял на попечение двоих детей родной сестры — к своим родным троим. Почему он так поступил, пояснил коротко, без прелюдий — вырастут дети, и люди станут спрашивать, почему отказался от них, не воспитал. Удивительно, но это не единственная история с чужими, неродными детьми.
Чукотские традиции, среди которых, по всей видимости, существует и эта — чужих детей не бывает , достаточно крепка в современном мире оседлых некогда кочевников. Сам Пётр вырос в семье оленеводов. Еще маленьким ребенком горел вместе с ярангой. Спасла от смерти ребенка одежда, пошитая из оленьих шкур — кухлянка полностью обгорела, и в больнице ее отдирали вместе с кожей мальчишки.
Но я выжил». Этот случай со случайным пожаром повлиял на дальнейшую судьбу юного чукчи — несколько лет после пожара опухали и болели ноги, и он не смог работать в тундре вместе с отцом. На память же об этом дне остался рубец на правой ноге.
Теперь он на пенсии, но продолжает работать сторожем на базе у морских охотников. Утром добыли и притащили на берег кита. Решение пойти на кита появилось у охотников накануне в местной общественной бане. В баню вместе со всеми я не пошел, и о принятом решении узнал только утром — на опустевшем берегу.
Мобильная связь в Лорино как будто существует, но привычки делиться информацией среди охотников нет. И это еще одна из традиций, к которой мне, новому человеку, привыкнуть достаточно непросто. Этот кит был драчливый — нападал на лодки с охотниками.
Но эти люди как всегда немногословны. Только раз после охоты пришлось услышать про нападение — кит шел прямо на лодку с охотниками, с противоположной лодки раздался крик — стреляйте. И уже потом раздалась стрельба. Нападение погасили. Чем бы закончилась охота на маленькой лодке с двумя человечками в подобном случае — неизвестно.
Купаться в холодном море никто не хочет, но нападение ждем почти на каждой охоте». Читайте ранее в этом сюжете: Алтайские валенки с сибирской душой. Алтайские валенки с сибирской душой. Охота на китов: школа выживания 15 мая Время чтения 10 мин. На большой скорости и при хорошей волне лодку с людьми заливает морской водой.
Как странная книга о китобоях, которую сначала никто не понял, стала главным американским романом. Автор Татьяна Венедиктова. Первое сильное впечатление от этой книжки более позднее. Но мне очень легко представить, какое обаяние она имеет для совсем юного человека. Еще там есть удивительно подробно, и точно, и достоверно описанный мир, которого нет и никогда не будет, в который можно войти только усилием воображения, — мир китобоев, каким он был — лет назад.
Это само по себе чарует, и самого по себе этого более чем достаточно, хотя в книге есть и много больше. И я думаю, что, когда мы возвращаемся к этой книжке и перечитываем ее уже более взрослым взглядом, мы находим себя в ней иначе.
Про это я и хотела рассказать. Нужно начать с того, как вообще «Моби Дик» «вплыл» в жизнь Мелвилла и через него — в мировую литературу. Потому что история о том, как возник этот странный роман, который не похож на роман, — особая.
Он родился в очень благополучной, приличной нью-йоркской семье, а потом из-за банкротства и смерти отца вынужден был строить жизнь заново. Он пробовал землемерствовать, пробовал учительствовать, что-то переписывать, а потом ушел на корабле в плавание и около пяти лет, перепрыгивая с корабля на корабль, из океана в океан, провел в совершенно другой жизни, в другом мире — никто из его предков, из его родни вообще мореходом не был.
А когда вернулся — начал писать, наверное, неожиданно даже для себя. И потерпел успех. Книга имела потрясающий для дебюта успех. Самого Мелвилла она удивила тем, что он как бы описывал все как есть, а читатели увидели в этом чарующий романтический вымысел.
Я думаю, что здесь завязывается важный узелок всей дальнейшей жизни Мелвилла как писателя, потому что его всю жизнь будет волновать вопрос, что такое воображение, что это за внутренняя сила, которой человек располагает и которая человеком распоряжается. Но тут возникает очень болезненный момент, потому что публика, естественно, хочет того же, а у Мелвилла свой маршрут, хотя он точно и не знает какой.
Из этой точки и пишется книга под названием «Моби Дик» — очень «поисковая» книга. В Лондоне она сначала была опубликована под названием «The Whale», «Кит» или «Тот самый кит», и только потом появляется нынешнее название, уточняющее цвет кита и его кличку. Почему он погружается в молчание, сказать трудно — можно строить какие-то домыслы.
Не то чтобы он не пишет — он пишет стихи. Но публиковать их тиражом 25 экземпляров — это вызывающе, это жест отказа, жест отречения. Когда он умирает в году, уже в очень преклонном возрасте, в некрологах сообщают, что умер инспектор нью-йоркской таможни Герман Мелвилл, который когда-то был писателем.
Можно себе представить, как это переживалось писателем. После его смерти жена, Элизабет Мелвилл, найдет в кабинете жестяную коробку с рукописями, но она, в общем-то , в них не заглянет. Уже потом в рукописях покопается литературовед Реймонд Уивер и найдет несколько вариантов еще одного, почти законченного, последнего морского романа «Билли Бад, фор-марсовый матрос».
И только тогда возникнет новый образ Мелвилла как классика. Вернемся обратно к «Моби Дику». Я думаю, в американской литературе нет более знаменитой первой фразы романа: «Call me Ishmael» — «Зови меня Измаил» или «Зовите меня Измаил». Это какая-то очень фамильярная, панибратская, дружелюбная фраза, которая сразу устанавливает отношения накоротке.
Он вырос в пустыне, и от него произошли 12 сыновей, которые основали племена бедуинов и завладели пустыней между Палестиной и Египтом. И поначалу нигде не видно капитана, а когда капитан Ахав объявляется, выясняется удивительная вещь: он, в общем-то , и не ставит своей целью промысловую охоту.
Этим можно заниматься по привычке и для виду, а главная цель — найти и убить белого кита по кличке Моби Дик — необыкновенно жестокого, и злобного, и необоримого. То есть с самого начала в романе присутствуют, пусть и не очень заметно, ассоциации, связанные с войной, кровопролитием, насилием.
Так или иначе, месть капитана Ахава — это не мелкая месть живой твари, которую кит покалечил. Для себя капитан Ахав овеществляет эту злую силу в Моби Дике, и для того чтобы достичь блага, надо убить кита. Мы ожидаем, что будет дальше. А дальше странным образом ничего особенного не происходит.
Корабль плывет, занимается промыслом, встречает другие корабли, гарпунеры забивают китов, потом обрабатывают их туши и так далее, то есть происходит обычная рутина, промысловое плавание. И мы так и не знаем, чего ждать.
Или Моби Дик вообще может не появиться, потому что как ни велик кит, Мировой океан еще больше. Даже если посмотреть оглавление, мы увидим: что ни глава — то обозначение какой-нибудь вещи. Шляпа, тачка, фонтан кита, хвост кита, голова кита, вареная рыба, еще что-нибудь.
В последних трех главах мы вдруг возвращаемся к приключению. Моби Дика настигают, он уплывает, корабль «Пекот» его упорно преследует. В какой-то момент кит разворачивается и таранит корабль. Гибнет капитан, гибнет корабль, остается только один человек — тот самый матрос Измаил, рассказывающий нам эту историю.
Еще раз — это может нравиться, а может не нравиться. Например, Эрнест Хемингуэй, который в каком-то смысле состязался с «Моби Диком», когда писал «Старика и море», говорил, что лучшее в романе — то, что про китов и китобоев, про настоящие вещи. А во всяких философских размышлениях вязнешь, как вязнет изюм в пудинге.
А нам интересно, что за блюдо готовил Герман Мелвилл. По-английски первая глава называется «Loomings», что трудно перевести. Это то, что видно, но трудно различается. Что они там видят? Зачем же они смотрят?
Что их туда привлекает? Этот вопрос возникает снова и снова за каждым поворотом. Например, в XVI главе «Корабль». Капитан Фалек представился Измаилу так: «Ты говоришь с капитаном — с капитаном Фалеком, вот с кем ты говоришь, юноша.
Мы совладельцы судна и агенты». Измаил отвечает: «Хочу посмотреть мир». Ага, говорит ему капитан Фалек, так вот пойди на нос корабля, посмотри, а потом вернись и расскажи, что увидел. Измаил отправляется на нос корабля. Что он видит? Видит опять-таки волнующуюся холодную пустоту.
Он возвращается и докладывает об этом капитану, а тот спрашивает, стоит ли ради этого огибать мыс Горн. Может быть, лучше смотреть оттуда, откуда стоишь? Здравый смысл абсолютно на стороне капитана, но почему-то — и в этом, наверное, главный вопрос Мелвилла — человеческое воображение заставляет нас устремляться в неизвестность и пытаться посмотреть на мир с той стороны, которая для нас малоестественна «с водной стороны», как пишет Мелвилл , а иногда даже опасна.
И вопрос в том, много ли мы увидим. Каждая глава побуждает нас рассматривать эту тему то с одной, то с другой стороны. Например, в й главе, «Дублон», вставлено «зеркало». Капитан Ахав приколачивает к мачте «Пекота» золотую эквадорскую монету, на которой выгравировано что-то непонятное, и обещает эту монету как награду тому, кто первым увидит фонтан Моби Дика.
Первым в конечном счете Моби Дика видит, конечно же, он. Но в этой главе каждый из команды людей, кто населяет эту скорлупку под названием «Пекот», скользящую по водяной бездне, подходит к мачте, рассматривает монету и пытается истолковать, прочитать, рассмотреть то, что на ней изображено, а кто-то другой в это время подсматривает.
Очень часто возникают ситуации, когда человек смотрит на что-то или кого-то , а кто-то третий рассматривает смотрящего. То есть получается сложная рефлексивная конструкция. Второй помощник капитана Стабб смотрит, как подходит капитан, и каждый из них фактически считывает себя, свое желание, или свою одержимость, или свой страх.
Потом подходит кто-то еще, а затем — самый младший и жалкий член команды, чернокожий юнга Пип, который незадолго перед этим помутился рассудком, на какое-то время потерявшись в водной пустыне. Он подходит и начинает бормотать: «I look, you look, he looks; we look…» «Я смотрю, ты смотришь, он смотрит; мы смотрим Он стал первым в мире учебником английской грамматики.
Есть только множественность позиций, есть неопределенность, и справиться с ней невозможно. Есть еще кое-что, интригующее и Измаила, и автора романа, наверное, больше всего. Это, например, то, как видит мир кит. А кит видит мир иначе, чем человек, хотя бы потому, что голова кита устроена таким образом, что он смотрит сразу в две разные стороны и видит мир сразу в двух перспективах.
Кажется, самой большой амбицией Германа Мелвилла было бы попробовать воспроизвести художественными средствами эту двойственность видения, физически недоступную человеку. Например, в главе «Великая армада». О какой удивительной и прекрасной армаде здесь идет речь?
Корабль, преследуя кита, оказывается вдруг посреди огромного китовьего стада. А середина выглядит как неожиданно тихое, гладкое озеро. И если посмотреть вглубь, то увидишь, как в глубине, неожиданно прозрачной, плавают китихи и новорожденные, совсем маленькие киты.
Разве лестно человеку быть бурой водорослью в чьем бы то ни было взгляде — даже взгляде кита? Потому что китобои, которые плывут среди этого огромного стада, то почесывая кого-то оказавшегося рядом, то подталкивая острогой, вспоминают про свое предназначение: множество китов ранено, а в качестве добычи забит и остается из всей этой тысячи один-единственный — по-настоящему несчастная, ужасная ситуация.
Итак, есть капитан, одержимый идеей настигнуть и убить. И есть рассказчик Измаил, совсем другой типаж. И между ними разыгрывается настоящая интрига, если не драма. Потому что, если бы не было капитана, не было бы истории — Измаилу было бы нечего рассказать, а если бы не было Измаила, то некому было бы рассказать.
В одной из начальных глав он волею судеб оказывается в одной комнате и даже постели с дикарем, возможно, каннибалом. Ничего — он переживает и эту странную ситуацию.
Охота на китов. Чукотка 2018.Поделиться:
Leave a Reply